Голос · Святой · Земли

ростов-на-дону

подZемка

05 декабря 2007 года, 20-00, вход 200 р

27 НОЯБРЯ! КЛУБ "ПОДЗЕМКА". 19.00.
INDUSTRIAL-REVOLUTION В РОСТОВЕ-НА-ДОНУ.
ПЕРВЫЙ ПОСТ-ИНДУСТРИАЛЬНЫЙ ФЕСТИВАЛЬ СЕЗОНА.

MORTART (РОСТОВ)
KIRLIT (РОСТОВ)
MISERY (МОСКВА)
ИЕРОФАНИЯ (РОСТОВ)
HLADNA (ЛЕНИНГРАД)
и другие

Шесть часов живого геноцидного кошмара, садисткие инсталляции и беспощадный звуковой террор!
Вход - 200 рублей.

СЕГОДНЯ!!!!!!! В НАЧАЛЕ ДЕВЯТОГО ВЕЧЕРА Я СТАЛ ОТЦОМ!!!!!!!! РОДИЛАСЬ ДЕВОЧКА, ЧУДЕСНОЕ, ЗДОРОВЕНЬКОЕ, МАЛЕНЬКОЕ ВОПЯЩЕЕ ЧУДОВИЩЕ ВЕСОМ 3200, КОТОРОЕ Я ОБОЖАЮ!!!!!!!! И ЕЩЕ Я В ВОСТОРГЕ ОТ СВОЕЙ ЖЕНЫ, КОТОРАЯ ПРОЯВИЛА МАКСИМУМ СТОЙКОСТИ И СИЛЫ!!!!!
ЖДУ ПОЗДРАВЛЕНИЙ!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

или
МЯСНАЯ ЛАВКА В РАЮ
(что-то вроде рецензии)
Я не большой поклонник V/A (исключение составляет Avangardia от артистов Ультры), но этот сборник, изданный UFA, безусловно силен и заслуживает внимания. Издатели выдержали концепцию crime-эстетики, трэки подобраны в последовательности развития "темы", да и концептуальное деление на "черное" и "белое" с шизофренически-асоциальными INTRO и QUTRO делает этот сборник целостным в смысловом отношении. Плюс - отличное оформление диска.
Как участник сего сборника, начну с себя. Если честно, я не совсем доволен треком "Мертвого льда". Пока я слушал его самого по себе, он мне нравился, но, послушав его в сборнике, я уже в восторг не пришел. Звук чересчур плоский, и между частями композиции остутствуют необходимые переходы, которые, особенно в заключтельной части нойз-теракта, должны были подчеркнуть смену ступеней "восхождения к смерти". Получается, что, с одной стороны, материал сыроват, но это лишь открывает "поля" для дальнейшего совершенствования звука (на первом "полном" альбоме Мертвого Льда этих недостатков уже не будет), с другой стороны, - Мертвый лед - это проект, более близкий к Death-Industrial, чем к Heavy, возможно, еще и по этой причине он малость выбивается из общей панорамы Not Found.
Безусловные передовики - это Ganzer, Sudanstrain и Бункер. В отношении них комментарии излишни. Ganzer - это обжигающий terror-electronics, резкий и бескомпромиссный, как репортаж из камеры пыток. То, что этот проект практически открывает собою сборник, при прослушивании уже настривает на нужную частоту и следующие трэки вторгаются в уже разверзщееся сознание, жаль только, что так мало (всего 2 с лишним минуты, хотя краткость - сестра таланта). Sudanstrain в своем стиле и как всегда на высоте. Я не раз признавался в своей любви к этому проекту, и многие музыканты, кое-что понимающие в этой музыке, со мной солидарны. Что касается Бункера, то на мой взгляд этот молодой еще ярославский проект вообще одно из самых ярких явлений на постиндустриальном пространстве России за последнее время. Я слышал и их сплит с Ryr и их дебютный полноформатник "Документ Первый" и могу дать только самые высокие оценки: весь материал слушается буквально на одном дыхании, сжимая все ощущения до квантовой точки и в следующую же секунду расширяя их до бездн разлагающегося космоса. Строго идеологическая звуковая перверсия, принимающая формы кровавых риутальных атак на профанированную реальность. Все разговоры о "сырости" звука - полная хуйня, - такая музыка и должна быть сырой и страшной, как пребывание в заброшенном бункере!!!
В принципе понравился N.O.I.S.E. Мощный тоталитарный power harsh electronics, оказывающий достаточно сильное действие, но к сожалению слишком типичный, что в целом свойственно нынешнему power-electronics, пережившему революционные девиации Control, Atrax Morque, Slogun и She Retina Stimulans и теперь в сущности лишь копирующему самое себя. Впрочем, в отношении этого направления, как относительного молодого, мы можем говорить не о тупике, а о формировании твердой традиции.
Tchernoblyad, если честно, несколько разочаровал. Вообще, слушая Дашкевича, создается впечатление, что самые свои передовые, ударные и сильные идеи он реализует в ЯО 91404 (один из самых крутых отечественных индастриал-проектов, с которым по охуенности соперничают лишь Шесть Мертвых Болгар, к сожалению больше не существующие), а самые посредственные, окраинные свои идеи - в "Чернобляди". Те, кто слышал оба проекта, думаю, поймут, что имею в виду, что разница между ними не столько концептуальная, сколько качественная. Черноблядь существует явно на переферии, производя впечатление кого-то ленивого, дурацкого и праздного заигрывания с розовым шумом. Впрочем, это лишь мое субъективное мнение.
Indra - очень цепляющий нойз-психоделик, но, как мне показалось, он не очень вписывается в сборник, и вообще подобную музыку нужно слушать не в формате V/A, а в виде полноформатного альбома. В целом ребята "зацепили", возникают образы вязких пустот, лопающихся фурункулов, ледяного трупного эха, кафельных снов, пыли, оседающей после бомбежки, и страниц книг, медленно догорающих в скорбных блокадных печах. Слушать обязательно, но желательно на отдельном носителе.
Кнут не произвел вообще никакого впечтления. У меня есть приятель, который тоже записывает сэмплы из радио и теле-новостей, а потом "клеит" из них музыку. Только этим и занимается. А после Берроуза - какой в этом понт? На мой взгляд - это один из тех случаев, когда желание получить максимум внешней концептуальности реализуется за счет содержания. Эмоций по этому поводу - ноль.
Если же давать общую оценку Not Found, то это действительно мощно, это сильный подзатыльник всем тем, кто пиздит, что "в России индастриала нет". Хочу передать горячий привет всем участникам сборника и, конечно же, его издателям (ЭТО НАША "ПРАВАЯ" ИНИЦИАТИВА!!!).

Вышли два моих первых официальных релиза. Компиляция "Not Found" ("Мертвый лед") и первый полноформатник "Иерофании". Всем смотреть на www.ufa-muzak.narod.ru

это из последнего.

Пожирать хлеб своего пребывания;
Узничество лишь узость между рукой и комнатой,
В которой – темное зеркало, книги, волосы,
Тяжелый выдох и запах тления.

Кесарево сечение стены предпринято:
Плод разревется, ручонки кровавые
В свинец погружая, жарко и с жалостью
Пуль неотлитых творог трогая.

Охуенно и празднично
Потечет желтое молоко безмолвия,
Чтобы пили девочки, без пальцев и языков, сухие, как распятие.
Чтобы пили мальчики, чьи глаза смотрят сбитыми целками.

Этот новый ветер, седой, словно общая камера.
Выхолостит город, превратит в борова.
Чтобы мы потом, многопрелые, благодарные
Ели большие сырые куски его

Грызли, как бляди, мокрое мясо города,
Церковные окорока, требуху мостовых,
И зев подземельный будет бурлить обертонами голода, -
Так живых отпевают, когда они слишком живые.

Так извлекают детей специальными инструментами,
Чтобы их не было,
Так учат цифрам и азбуке,
Чтобы разучить говорить,
Прежде чем слов резцы прорезаются.

Так начинается и заканчивается сезон пребывания. За засовом
Отрастают ногти, слюна становится липкой,
Стены рожают, и хлеб – желчь и земля – не иссякает,
И даже умершая родня не отражается в жидком зеркале.

Дочка Шендеровича, разговаривая обо мне с моим другом, сказала, что я - самый интеллигентный фашист, с которым она когда-либо общалась. Признаюсь, мне это льстит, хотя и звучит очень комично.

Прочел в "Реальном бизнесе" интервью с Тиньковым. (Июльский номер - материал пока что свеж). Это тот самый Тиньков, который "один такой". Последнее время он производил пиво, и по пиву он знаменит, хотя какими только отраслями производства и продаж он не занимался (даже производил пельмени, названные именем его дочери). Тиньков весьма успешный человек и, безусловно, он представитель нового поколения российских бизнесменов. Он не гопник в противовес имиджу подавляющей массы отечественных предпринимателей, постриженных под полубокс и пьяно насвистывающих шансон на мансардах каких-нибудь кабаков, - Тиньков любит панк-рок, он стильный, раскованный, коммуникабельный, и еще: он интеллекутал. К тому же он так не ангажирован, как многие наши крупные владельцы, чьи жирные морды мы можем созерцать по телевидению ежедневно (их фамилии всем известны), и которые сделали свои деньги не столько на талантах и финансовой предприимчивости, сколько на волне общего грабежного бума начала 90-х, когда сколотить капитал мог практически любой, у кого хватало расторопности либо взять под свое водительство десяток быдляков из спортзала, либо в открытую наебать сотню-другую наших сограждан, что, не имея представления о "капиталистических отношениях" легко отдавали деньги во всемозможные, априори мифические организации.
Короче говоря, Тиньков оказывается не такой. Казалось бы, у нашего капитализма формируется новое лицо, лицо, на которое приятно смотреть. Но так ли все безоблачно? У меня, например, это интервью и личность Тинькова, в нем представленная, не вызвали никаких положительных эмоций.
На вопрос, в чем он видит смысл жизни, Тиньков отвечает, что хотел бы четвертого ребенка, перед этим заявив, что предел материального успеха - это реальная возможность обеспечивания своих детей. При этом же человек рассуждает о том, что ему нужен остров, большой самолет и прочее. А одним из своих главных достижений он называет тот факт, что он, видите ли, трудоустроил три тысячи человек. И еще обмолвился, что, мол, любовь к богатству надо прививать с детства. В общем, к концу статьи уже начинает подташнивать. И это лицо современной России? Любой здравый человек скажет: я не хочу такой России. Задорнов как-то обмолвился в своем выступлении о том, что раньше совестью России были писатели и философы, а теперь - бизнесмены. Зал и сам Задорнов посмеялись, дурно колышась на волне общей профанации, а ведь озвучена в этой "шутке" была чудовищная вещь: сегодня совестью страны, совестью нации являются мошнари, торговцы, барыги - самая гнилая социальная прослойка, во всех традиционных обществах стоящая в лучшем случае на третьей иерархической ступени общества. Для православного сознания - стяжание - это вообще грех, это только наше, русское, какое-то больное, извращенное недоправославное мироотношение могло гордиться своими купцами, и почитать это за высокое положение!
Возвращаясь к Тинькову, по всем пунктам можно сказать следующее:
1) Обеспечить своих детей естественная цель каждого нормального человека. Но при чем здесь самолет? Видимо, для Тинькова обеспечение своих отпрысков напрямую связана с катанием их на самолете. В этом скрывается тяжелая и непростительная насмешка над теми людьми, которые работают на трех работах, чтобы хотя бы досыта накормить своих детей, не говоря уже обо всем остальном, - с прожиточным минимумом в России на самом деле все обстоит намного хуже, чем в Китае. Я не говорю о том, что Россия занимает одно из лидирующих мест в мире по количеству сирот (сотни тысяч детей живут либо в детдомах, либо в деклассированных семьях, где уровень жизни намного ниже средне человеческого). Что интересно сделал господин Тиньков для исправления данной ситуации? Отделался подачкой в какой-нибудь приют, которая все равно досталась не детям, а ухабистой директриссе? Нет, Тиньков, вы должны нации намного больше!
2) И по поводу благодеяния в виде рабочих мест! Математика здесь очень проста: когда государство, актуализированное в нации как носителе государственности, увеличивается за счет естественного прироста населения, автоматически расширяется и экономическая сфера жизни общества, непосредственным императивом функций которой является ОБЕСПЕЧЕНИЕ всего населения всеми необходимыми ресурсами. Вменение работы в обязанность необходимо предполагает обеспеченность рабочими местами всего трудоспособного населения. ТО же самое должен подраузмевать и выбор благ, приобретая которые человек уже должен иметь обеспеченный государством ресурс приобретения в виде достойной заработной платы. Страна, которая не может пропорциально соотносить экономическую сферу с уровнем популяции, находится в глубочайшем кризисе. Это напрямую относится к России. Сейчас здесь попросту нет работы: практически все силы задействованы либо в торговле, либо в строительстве, совсем малый процент занимает рынок вакансий по узким специальностям (инженер, дизайнер и т.д.) Все остальные профессии, таланты, способности просто не востребованы, либо востребованы - но за зарплату, которая не может обеспечить даже одного человека (так работа, например, по моей специальности - оплачивается в размере 2400 в месяц!). При этом около 70(!) % рабочих договоров либо вообще не оформляются, либо указанные в них условия не соблюдаются. Поэтому те три тысячи, которые трудоустроил Тиньков, не демонстрируют ничего другого, кроме безобразности нынешней российской системы. Сегодняшняя власть в России целиком преступна, в еще более страшных пропорциях, чем при Ельцине. Добавьте сюда полицеские меры, неоправданно применяемые государством в отношении неугодных и сопровождаемые лживой патетикой о "демократии" и "гражданском обществе". Это - отвратительно. Народ оказывается зависим от таких вот Тиньковых: даст он нам сегодня работу или нет? На три тысячи им трудоустроенных - сотня тысяч безработных, причем почти все они с высшим образованием.
3) И третье - самое неприятное. О том, что к богатству надо приучать с детства. Нужно быть "богатым и добрым", как сказал Тиньков. Но и с социальной и с чисто нравственной точки зрения это абсурд: все не могут быть богатыми, ведь если все станут таковыми, то кто будет работать на этих богачей, кто будет на всем этапах обеспечивать оборот и производство их капитала? Таким образом, все равно получается, что какая-то часть будет богатыми, а остальная будет быдлом. Если раньше в разделении на быдло и людей действовал критерий духа, то теперь - исключительно критерий кошелька. И не важно, что ты честный, умный, благородный, смелый и т.д. - у тебя нет денег, и значит - ты мразь. Здесь и скрывается ответ на вопрос: почему новый образ российского предпринимателя, такого, как Тиньков, гораздо ужаснее прежнего. Прежний гопнический образ был, если можно так сказать, ближе к народу. Народ понимал, что это всего лишь армия нуворишей, которая временно захватила власть, и что придет время, и их торгашеский режим падет. Народ мог грубо и по мужицки взять топоры и разогнать к ебеням всю их напускную крутизну. Новый же образ имеет другую форму экзистирования, он насаждается сверху как идеал, как модель, на которую необходимо равняться ("нужно с детства прививать желание богатства"), и в результате - через бесконечные сериалы про бизнесменов, через несметные разговоры про "успех", через гламурную слизь ток-шоу и глянцевых журналов, через всяких Тиньковых - сознание нации трансформируется. В результате пробивание себя на верх, к деньгам, славе, власти, к мирским благам, не считаясь с моралью, с людьми, с обстоятельствами - будет считаться нормой и мерилом, а те, кто останутся по ту сторону "сладкого", в своей мирской простоте и бедности, станут принимать этот факт как само собой разумеющееся. Сопротивление угаснет тотально. И плоть будет царствовать над духом!
Так что читайте интервью с Тиньковым, - еще один вестник грядущего Апокалипсиса. Имеющий уши да услышит!
НЕТ КАПИТАЛИЗМУ!!! НЕТ КОММУНИЗМУ!!! ТОЛЬКО КОНСЕРВАТИВНАЯ РЕВОЛЮЦИЯ!!!
VIVA FASCIO!!!

Нация - это гиперорганизм. Это не просто многочисленная группа людей, объединенных кровью, землей и даже культурой. Нация - это локальное человечество, всецело укоренное в единой святыни, в едином духовном пламени, в недрах которого не существует лиц и имен, - только одно общее сердце бьется стремительно и жарко, возглашая онтос в его изначальности.
Это то, что называется позвоночником, стержнем, сердцем, духовным мозгом, великой идеей, - эта та ось, что превращает некое количество (людей) в качество (нацию). Если есть эта ось - есть нация. Нет оси - нет нации. Нацию невозможно создать, - это не племя, не община, не клуб по интересам, как невозможно выдумать ту идею, что способна стать национальной осью. У американцев есть эта ось - Параноидальная Демократия вкупе со Жратвой и Мировым Господством Великой Америки. У негров есть эта ось, поэтому их можно рассматривать как одну нацию - это Идея Противостояния Белой Дискриминации. У восточных народов - это их тысячелетние культуры. А что происходит с нами? Нашей национальной осью должно было стать христианство, но давайте посмотрим правде в глаза - христианство не является нашей Идеей! Оно не пронизывает нас как единый организм. Оттого положение христианина в России носит такой ужасающий, почти пораженческий, жалкий характер. Все Святые Руси - это отдельные уникальные личности, вырвавшиеся из лап мира и заслужившие за то благодать. Но для русского народа в целом Святость есть нечто совершенно искаженное, неправильное, смутное, чего лучше избежать и о чем лучше не знать. У нас в России любят святых по смерти (так безопасней), да и то - если помогают. Все наши молитвы сводятся к слову "Дай"! Русский человек из-за какого-то мучительного дефекта так и не научился разговаривать с Богом. Официальное христианство в России - это авраамство. Общаясь с нашими якобы "православными", у здраво чувствующего православного человека рождается идея принять грекокатоличество, вслед за смелым примером Вл. Соловьева. Русский народ до сих пор не принял Христа, в этом его беда. Принять Христа - это не значит принять идею смирения и тихо пускать вонючие слюнки. Принять Христа - это значит обезумленными глазами взглянуть в самую пучину последней и страшной правды - правды Конца Времен и Страшного Суда. Это значит вожделенно ждать не Господа Милующего, а Господа Карающего; ждать, когда на землю прольется столько крови, что будет казаться - это сама твердь кровоточит; когда надо всем будет стоять такой глас, что деревья согнутся, только бы не слышать этого воя. Наш народ еще не дорос до христианства. А потому он все еще не обрел ось, и следовательно, еще не получил полновесного статуса нации. Отсюда - весь смысл русского национализма должен сводиться к воспитанию в себе христологического разумения, причем непременно в его истинном ключе - ключе Апокалипсиса. И вот когда это воспитание настолько окрепнет, что сможет сроднить в себе хотя бы тысячу человек, вот тогда мы и скажем о рождении русской нации! Нации, которой суждено будет выступить войском Христовым в обетованный день Армагеддона! Остальные же не будут иметь никакого отношения к "русскости". Они скинут свое обличье и предстанут в подлинном виде - скотами, бесами, имя которым Легион, наряду с другой недочеловеческой тварью.
И всем воздастся тогда по делам их!
Уже близко пробуждение Santa Terra! Смерть неверным!

...В вываренном пепловоздухе плавали громоздкие, как невидимые рыбы, запахи. Люди жадно вграблялись пятипалисто в их жирную прозрачную мякоть и сосали гудящий сок прошедшего боя. Он ходил между их снующими телами, как чужой, не понимая той жадности, того глубинного, хаотически рвущего из них жара, что заставлял их налезать друг на друга, длинными, неправдоподобно отросшими ногтями рвать друг другу лица, выражая не то радость, не то кровобокую запетельную злобу, неизжившую себя в их заморенных грудях, похожих на выбоины. "Зачем они так неистово копошатся в этих багровомягких валунах, перебирая рванями распиленных тел! Зачем, зачем они пьют эту вонь, этот невыносимый смрад поражения!" - Спрашивал он себя, хотя ответ был в нем самом и он в общем-то знал об этом.
На самом деле первая послевоенная весна пахло совершенно обычно, как всегда пахнет весной...

"Все равно умрешь"! - Сказал мальчик в длинном пальто, полностью укутывавшем, словно мертвецкий саван, его тело. Я столкнулся с ним, когда, возвращаясь с автобусной остановки, зашел в местный магазин. Он крутился, словно крыса, у выхода, - маленький, тощий, юркий, с острыми, торчащими скулами. Мальчик показался мне персонификацией человеческой мелочности.
Когда я выходил, он схватил меня за рукав.
- Дяденька, стой! - Кричал он.
"Попрошайка!" - С оскоминной неприязнью подумал я.
- Чего тебе?
- А вы знаете, что у вас пятаки на глазах?
Я недоуменно посмотрел на него.
- Большие такие пятаки, круглые и блестящие!
Внезапно я понял, о чем говорит этот отвратительный мальчишка. Я замахнулся и с силой ударил его по лицу.
Мальчишка упал.
Но он не застонал и не заплакал, как обычно делают дети, когда чувствуют боль. Он встал, отряхнул пальто, улыбнулся мне тонкими окровавленными губами и сказал:
"Все равно умрешь"!

Я на опыте убедился в том, что смерть зависит не от силы нанесенного удара, а от их количества, но даже и тогда смерть может не наступить, что, в свою очередь, требует допольнительных приемов умерщвления.
Живое онтологически, по сущности своей, всегда будет стремиться жить. Эта интенция, которая особенно сильна у животных, по сути являясь ядром их природы, обнажает тавтологичность присутствующего бытия: живет живет. Если же живое ищет смерти, то этому предшестует либо внутреннее умирание, трансформирующее существо в живой труп (впрочем, это свойство одних лишь людей), либо столь предельное и лихорадочное желание ЖИТЬ, что оно парадоксальным образом доходит до саморазрушения.
...Это была обыкновенная уличная собака. Помесь дворняги и, возможно, овчарки. Тыльной стороной железного топора, который в народе называется - колун, я нанес ей мощный удар по голове. Головная кость хрустнула, обрызгав меня кровью и сгустками мозговой ткани. Мотая окровавленной головой, псина осела на передние лапы, но уже через мгновенье она поднялась и, пошатываясь, с обезумевшим полулаем-полускулением рванула ко мне, при этом продолжая истекать кровью. Я ударил ее сбоку, расколов ей челюсти. Она упала, но не умерла. Под ее лежащей головой начала растекаться широкая лужа крови, пересекаемая тонкими темно-серыми ручейками мозговой жидкости. Из ее развороченной пасти, переполненной кровью и костными осколками, вырывался дикий прерывистый хрип, похожий на человеческий храп. Я размахнулся и еще раз ударил ее по голове. Остававшаяся неповрежденной часть черепной кости прогнулась под ударом, и ее голова стала похожа на раскатанный по плоской поверхности фарш, с торачащими из него клочками черной настороженной шерсти. Но даже с растекшимся мозгом это существо желало жить. Все тело собаки вибрировало, вздрагивало, силило мускулы, - его хаотические спазмы напоминали обрядовую пляску, от чего становилось жутко, и рот начинало сводить от горького привкуса паники, - и это была не просто предгибельная агония: собачье тело в действительности предпринимало потуги встать, истерично пытаясь опереться на отказавшие служить лапы. Тогда я ударил чуть ниже головы, в район шеи, чтобы сломать ей позвоночник. Раз, второй, третий. Лишь после этого собачья плоть угомонилась, присмирела, застыла. Но в самый последний момент своего существования эта затихшая было плоть натужилась и с громким треском выпустила из себя залежи своего кишечника.
У меня перехватило дыхание от резко обострившегося запаха псины и собачьих испражнений. Я закрыл нос рукой и плюнул на труп...
Мне еще казалось, что собака жива, что я не убил ее, что вот-вот и она снова задергается в своей отвратительной пляске...
Животные... Даже трупы их обладают каким-то неведомым и ужасающим желанием жизни. Ведь она была по сути уже мертва, когда истекала жидким калом страха и бессилия, но и в этом она утверждала свою тупую звериную волю ЖИТЬ...

Невозможно побывать на восточном рынке и не стать нацистом! Это просто ожившая фантасмагория, кишащая сотнями плотоядных чудовищ, с колосьями ртутной слюны, виснущей на угристых выпуклых подбородках. Оказывается, что национализм как таковой необязательно должен быть связан с заскорузлой "державностью" и манными байками про "патриотов". Национализм - это концептуальное преодоление постмодерна (вспомните хотя бы тех же футуристов, великий художественный фронт фашистской революции!). И еще - это средство противостоять засасывающему дуробесию эпохи. Да, я русский националист, и мне не стыдно в этом признаться, единственное, за что мне бывает стыдно, так это за русскую нацию...

Вот и поехали мы с женой в Москву. Встретила она нас душевно. Десятки охуевших цыганят на сыром после дождя Казанском вокзале висли на руках, жалобно и царапающе причитая, не давая купить столь желанный после семнадцати часов тряски в автобусе чай. Потом подошел Солдатов, разрезая серость сомкнувшихся зданий крикливым камуфляжем своих штанов. Вскидывая обе руки в радостном ростовском приветственном «Зиг Хайль!», он поравнялся с нами, и мы втроем пошли по Москве, вглядываясь в ее сакральную монументальность, удивляясь обилию храмов и броской, раздирающей сетчатку глаз рекламе. В метро было прохладно и уютно, и мы прижимались к холодным телесам подземельных колонн, заново разучивая свои имена.
В этот раз не было песен. Была истерия стоптанных ботинок между прорезью телефонных звонков, глубокое и натруженное вдыхание воздуха, и только одиночный разговор с Лешей Яковлевым, у которого мы остановились, состоявшийся за ночь до нашего отъезда, пытался пролить магический свет на разнузданные по запределью Московии наши мышцы, таинственные в своем ритмическом сокращении.
А потом, после встречи с Епифанцевым, когда мы едва не опоздали на вокзал, снова была дорога. Я помню, что кафе почему-то не работали. А цыганята, виснущие на руках, были уже почти как родные.
Я смотрел из окна на удаляющуюся Москву, и мне казалось, что удаляюсь я сам, без права на возглас, без права на таинство сна…

Для Алины
В последнее время я наблюдаю различного рода трансформации. Узлы теплотрасс оголяются, расползаются беспокойными змеями. Безволосые афиши вчерашних беспамятств обрастают жесткой колючей шерстью. Крови в венах осталось совсем мало, - артерии работают почти что на одном воздухе. Руки становятся тяжелыми и длинными. Голова оквадрачивается, западает на бок. Дожди иссушают асфальтные одеяла. И пальцы дождятся, скрюченно капают на раскрытую, потную после тревожного сна постель; кроваво сгибаются узкими пряными калачиками. В глазах не остается пустого пространства, - все заполнятся гнилой и липкой карамелью зрачков. Грудь раздувается, словно растягиваемая волнами токсичного кислорода. Любимая еда кажется кислой, напоминая о грехе чревоугодия и доблести воздержания. Как правило, к вечеру меня рвет. Исследуя на предмет трансформаций свою рвоту, я нахожу в ней микроскопических русалок, еще живых, санскритски стонущих что-то жалостливое и мертвое. Шея укорачивается. Спина, облепленная вшами, то сгибается, то распрямляется, зияя розово-рваными отверстиями желаний. Иногда приятно крепко вставать на ноги. Приятно ходить, наступая босыми пятками на разбросанные по полу рыбьи кости. Ноги трансформируются плавно, утончаясь и удлиняясь, позволяя делать с каждым разом все более широкие шаги. На таких ногах приходится заново учиться ходить. На таксопарках пахнет странной аэрозолью. Рядом тела раздавленных весенними баррикадами стариков, приколотых к камням просроченными орденами. Каждый поцелуй, дробящий дверные углы, в сердцевине своей беззащитен, в то время как те, кто бесплатно давал молоко, становятся опасны. В кармане штанов я держу бритву, на случай самообороны или самоубийства, но в то же время я знаю, что не воспользуюсь ею. Лучше всего чаще смотреть на небо. Еще лучше – угонять или сбивать самолеты. Еще лучше – наслаждаться ребячьим хныканьем или кошачьим смехом. Еще лучше – вешать свои книги на эшафотах ублаготворяющего незнанья. А лучше всего – вообще ничего не делать, лежа под диваном, в пыли и паутине, и внутренними рецепторами страха и счастья, обострившимися от темноты, следить за трансформациями. На всякий случай, тем, кто спит большую часть суток, следует держать диктофон под подушкой. Чтобы услышать автобусное урчание и смерть младенца за коммунальной стеной нашего общего радостного здесь-пребывания. Слышать биение мирской тесноты. Вращение ножа в черепе. Потение пальцев в носках. Созревание яблок в женских матках. Падение каруселей и электростанций. В этом есть своя особая и цельная логика.
Моя жена перекрасила волосы в красный.
Несколько дней назад в подъезде незнакомые в чекистских колпаках вырвали мне кадык и сожгли подбородок.
Моя любовница третий месяц беременна Кафкой.
Мой любовник лег на операцию по перемене пола.
Утром я превратился в насекомое.
Как сладко и безмятежно скрипят на своих вервиях висельники!
С моих панцирных губ стекает слюна, и кончики лап источают какую-то вонючую жидкость.
Но это не я, - это мир превратился!

Безумие всегда одиночно, - безумие масс - это уже норматив, это сорокинская норма пошлой бытовой капрофагии, мшелого кухонного расчленения. Невозможно избежать безумия. Либо таять безмолвно в заоконной мороси вавилонских конструкций, мясными обоями ложиться на стены охуелого человекоцарствия, чтобы быть неотличимым от гогочущих масок тотального быдла, чтобы быть "нормальным", как все, снимая с себя лицо надежными и острыми ножницами адаптации, словно засохшую корку крови с треснутого колена. Это значит смириться и сравняться с катехизисами всеобщего полоумства. Либо прорываться в заросли себя, и через неуемную бездну самости распахиваться поминальными дверьми на все заговоренные стороны света. И тогда - придется ползти по отточенному краю ослепляющего сумасшествия.
Тем не менее, норма как нечто абсолютно и предзаданное непременно должна сушествовать, иначе само безумие оказывается фикцией, неопределимой ни по отношению ни к чему.
На самом деле речь идет об андеграунде. Я ненавижу это слово. Слово "андеграунд" - это давно уже проданный и купленный слоган в устах гламурных девочко-мальчиков, стремящихся подчеркнуть свою мнимую оригинальность. Здесб происходит то же самое, что и с термином "арт-хаус". Ныне, как правило, им описыват то, что никаким арт-хаусом не является, а именно - авторское кино, а непосредственно сам арт-хаус ("домашнее кино", т.е. независимое) вновь оказывается за бортом, опять означает свое существование в андеграунде.
Андеграунд - это в первую очередь независимость, во вторую - радикальность, в третью - новаторство. Если представитель "андеграунда" говорит, что любит Путина, он мудак, а не представитель андеграунда. Андеграунд - это вовсе не территория свободы. Андеграунд, напротив, предельно тоталитарен, одновременно с этим - антигуманистичен, резок, дерзок, кровав, архаичен, благороден и ницшеански холоден, и он прав в вынесении своих беспощадных приговоров так называемому искусству.
Заниматься искусством отвратительно. Заниматься им в том виде, в каком это пропагандируется медийными матюгальниками - еще отвратительнее. Никакой трэш не сравнится с ежедневными трансляциями по государственному каналу передачи "Фабрика звезд", где юные гении, объедаясь говяжьим жиром, блюют в лилово-золотые сосуды и потом жрут собственную блевотину. Еще страшнее - "Народный артист", где блеклые туши, распадаясь сифилитическими телесами, демонстрируют всей охуевшей стране свои звериные, гнойно надорванные фурункулы. Мавроматти или Епифанцев - это просто невинная забава по сравнению с этими "артистами". И обезумвешая толпа жрет это, как новогодний пряник, и благодарно раскланивается овечьими головами. Это искусство нравится нашим мамам, значит, наши мамы будут первыми, кого мы расстреляем.
Нет, раз уж искусство должно служить народу, то нужно найти в себе мужество плюнуть на искусство.
Спор о том, что это-де неподлинное искусство, а есть - настоящее, это удел гермафродитных культурологов и женственных эстетов, сосущих полуночные члены в кокаиновом хмеле безбрачий. Понятие искусства относительно. Я использую его по отношению к тому, что я делаю, но это еще ни о чем не говорит. Все слова настолько изолганы, что сложно что-либо выразить адекватно. В эпоху зловещего номинализма - реализм это удел андеграунда, но и андеграунд - относительное понятие.
Андеграунд - это не взгляд из "дна", из некоей социальной или астральной жопы, нет, это взгляд в "дно", лицезрение внутренностей, - в этом его подземельная знаковость.
Андеграунд - это марширующие по перекошенному хребту твоего мозга пурпурно-имперские молотки из "The Wall".
Андеграунд - это вопль молниеподобного ножа, увязшего в жирном ливере уличной тесноты и раздробившегося о хрусталь чердачного равноденствия.
Андеграунд - это девочка, зорко смотрящая отверстиями выколотых глаз в лужи светящегося химического ливня.
Андеграунд - это сакральная таинственная Россия, похороненная под сссрами, российскими федерациями и прочими блядскими территориями, на кототорых не было, нет и никогда не будет никакого андеграунда.
В конце концов, андеграунд - это искусство и антиискусство, учитывая относительность этих определений, совокупляющихся в диалектическом трансе. Противоречие? Но как охарактеризовать художественный продукт, призванный быть предельным, последним строением, уничтожающим всякое художество?
Что касается литературы, то для меня высшим достижением в слове было бы - уничтожить литературу. Солдатов, прочитав какие-то из моих рассказов, заявил, что я яростно и беспощадно испражняюсь на литературу, или призываю к этому, я точно не помню. Он прав. Потому что "литература", как и прочие "искусства", это давно уже не Пушкин и не Аполлинер, я не говорю уже о контркультуре, это теперь - спермоточивые покетбуки с иронической порнографией и сельские многотиражки. Что еще делать с ней, как не бить, не топтать, не испражняться, или на худой конец не послать это к черту? Искусство принадлежит им: добрым, нежным, отзывчивым, трудолюбивым, праведным, добрым и мудрым нашим людям.
Витухновская сказала мне, что людей надо отправлять в концлагеря, а я ответил: нет, концлагерь для них - это слишком мало, им нужно что-то такое, что насильственно вспашет не только их плоть, но и их дух, нечто метафизически мучительное... Роль этого "нечто" может взять на себя только "искусство-андеграунд" (черт возьми, мы придумаем наконец-таки другие слова, что сказать об этом?!!!). Только нужно решить для себя, чего ты хочешь ("каким богам служишь"?). Как учит "Трезвенное созерцание", правоверные должны идти в "места темные, в места страшные, в места, что кишат демонами..." Андеграунд - это и есть данный поход. И если ты был там, если ты прожил до конца свое безумие, то ты в андеграунде.

Мертвящей, как сахар, отцовской волей
На цепь посажен детеныш.
Он знает, что сыто теперь не уронишь
Пальчонки свои в подкорытство застолий.

И жизнь - лишь вибрация кровельной вены
Под липким ошейником, затянутым крепче.
Он жадно жует недоваренный вечер
И не насыщается. От голода бледный

Лижет живое. Живое - повсюду.
Слишком свое, без лишка - скупое.
Крысы, земля, щебенка, обои,
Дробных зубов потаенные груды.

Грудь безрубашечная, прогибаясь,
На сало луны балалаится лаем.
Но себя не излаить, и смирным ебалом
Детеныш погнулся, во грязь погружаясь.